Митр. Антоний: Чем отличается православная вера от западных исповеданий?
На такой вопрос многие из русских образованных людей скажут: обрядами. Нелепость подобного ответа до того очевидна, что он не заслуживает и внимания. Однако немногим ближе к истине иное суждение, которое присуще людям богословски образованный. Они скажут нам о Filioque, о главенстве папы и других догматах латинства, которые отвергаются православием, и о тех догматах, общих православию и латинству, которые отвергают протестанты.
Выходит, что православие лишено содержания, составляющего его исключительную принадлежность, чуждую европейский исповеданиям. Между тем историческое происхождение последних, вырабатывавшихся одно из другого, заставляет думать, что у них многое общее, чуждое православию, и что все они одинаково чужды тех или иных сокровищ Христовой истины.
Хомяков и примыкающие к нему богословы впервые, в новое время, отметили разность истинной Церкви от западных исповеданий не по тем или иным догматическим частностям, но со стороны общего превосходства внутреннего идеала истинной Церкви над Церквами инославными. В этом огромная заслуга Хомякова и перед богословской наукой, и пред Церковью, и перед просвещённым Западом, который оценил её также единодушно, как и русские, интересующиеся религией. Оценка эта обнаруживается убедительнее всего тем, что все европейские богословы, относящиеся с симпатией к православию, говорят о нём именно в хомяковской формулировке.
Хомяков рассматривает разность вероисповеданий в их учении о IX члене Символа веры, в учении о Церкви. Раскрывая православное учение об этой истине, совершенно искажённое и почти утраченное инославным Западом, Хомяков весьма ясно показывает нравственную ценность нашего духовного идеала, превосходство вообще нашей веры над инославием, которое утратило одну из наиболее святых и возвышающих душу истин христианских. Разумея под Церковью не столько власть, сколько взаимный союз душ, восполняющих друг друга своим таинственным общением со Христом, Который открывается верующим не по одиночке, но в их взаимной любви, по их единству (Вселенский Собор, Вселенская Церковь), Хомяков вносит во все требования церковной дисциплины и в самое познание божественной истины (что обусловлено авторитетом церковного предания), дух радостный, чуждый рабства, уносящий нас в необъятную широту общения с целым миром верующих, с целой вечностью.
Признавая без дальних слов, что православное учение о Церкви изложено Хомяковым правильно, и что он вообще обнаружил превосходство православия над западными исповеданиями, утратившими понятие о нравственном союзе верующих в их религиозной жизни и религиозном познании, и низведшими Царствие Божие на степень личного (индивидуального) делания, или внешне-правовой государственной организации — признавая всё это и преклоняясь перед богословской и миссионерской заслугой Хомякова, мы утверждаем, однако, что его определение православия, или, что то же, истинного богооткровенного христианства, в противовес европейским исповеданиям, неполно. Нам хотелось его восполнить.
Догмат Церкви является, конечно, одним из важнейших; наше общение через Церковь должно воспроизводиться в сознании верующего человека постоянно. Но и помимо этого в определении прямого отношения каждой личности к Богу и к своей жизни чувствуется глубокая разница между инославным европейским человеком и православным христианином.
Разностью этой проникнуты даже мелочи. Возьмём руководства духовной жизни. Возьмём западноевропейские религиозно-моральные руководства, которые в XVIII и XIX веках проникли и в русскую официальную богословскую мысль, и сравним их с теми руководствами духовной жизни, которые в нашей Церкви являются в богослужебных молитвах и в святоотеческих творениях.
Между обоими родами этих руководств почти нет внутренней связи. Богослужебные песнопения и святоотеческие творения до мельчайших подробностей внутренне согласны между собой, и они являются единственными питателями и создателями действительной живой православной веры, не только простонародной, но и просвещенной. Но официальная богословская наука, созданная западом и со времён Петра Великого до самой революции господствовавшая в русских богословских учебных заведениях, не может даже подступить к святоотеческой и богослужебной литературе, не может осознать и понять её, хотя-бы из психологического интереса.
Возьмём теперь из почти современных нам наиболее совершенных христиан, действительных руководителей духовной жизни: иеросхимонаха Амвросия Оптинского, протоиерея Иоанна Кронштадтского, епископа Феофана Вышенского. Отыщите в их творениях заимствования или ссылки на западное ученое школьное богословие. Не найдёте, кроме случайных оговорок. Предложите им горы учёных томов, и они не найдут, даже если бы захотели, что позаимствовать.
Тоже испытывает и обыкновенный православный христианин. если он захочет обратиться к западному ученому богословию за руководством в религиозной жизни.
Очевидно, эта западная богословская наука так далека от действительной духовной жизни православных христиан, так несродна ей, что не только не может руководить последней, но даже и приблизиться к ней.
Этого не могло бы быть, если бы только в учении о Церкви заключалась разница между западным богословием и православным. Это произошло потому, что западные религии изменили самое понятие о христианской жизни, о её целях, о её условиях.
Будучи ректором академии, я задал одному умному студенту тему: "сравнить христианское нравоучение по епископу Феофану и Мартенсену". Мартенсен — маститый протестантский проповедник, признаваемый за лучшею моралиста-теолога, притом наиболее свободного от вероисповедных заблуждений. Епископ Феофан — просвещённый русский богослов, бывший ректор Петербургской академии. И что же? Оказалось, что христианская мораль под пером этих двух авторов явилась в совершенно различной, нередко до противоположности различной виде. Итог разностей формулирован так.
Еп. Феофан учит тому, как построить жизнь по требованию христианского совершенства, а западный епископ (sit venia verbo) берёт из христианства то и настолько, что и насколько совместимо с условиями современной культурной жизни. Значит, первый смотрит на христианство, как на вечный устой истинной жизни и требует от каждою ломать себя и жизнь до тех пор, пока она не войдет в эту норму, а второй смотрит на основы современной культурной жизни, как на факт непоколебимый и лишь в области существующих частных разновидностей его указывает те из них, которые наиболее одобрительны с христианской точки зрения. Первый требует нравственного героизма, подвига, а второй высматривает, что бы из христианства годилось нам в нашем теперешнем жизненном устройстве? Для первого, — человека, призванного к загробной вечности, в которой начнется истинная жизнь, — исторически сложившийся механизм современной жизни — ничтожный призрак, а для второго учение о будущей жизни — возвышенная, облагораживающая идея, помогающая нам лучше и лучше устраивать здесь реальную жизнь.
В разности этих двух учителей добродетели сказалась и разность западно-европейских религий и православной веры. Последняя исходит из понятия христианского совершенства или святости и с этой точки зрения даёт оценку наличной действительности, а Запад утверждается на status quo жизни и выгадывает тот minimum религиозных отправлений, при которых можно спастись, если и впрямь существует вечность.
"Вы указываете не на ложные верования, а на пониженное религиозное настроение Запада"! — скажут нам.
Да! — ответим мы; — пока мы говорили о настроении, о вырождении западной религиозной жизни и мысли; сейчас укажем и на высокий принцип, ими утраченный.
Христианство есть подвиг добродетели; христианство есть жемчужина, для приобретения которой благоразумный купец Евангелия должен был распродать всё своё имущество. Исторически под этим самоотверженным решением, под взятием креста разумелись, по-видимому, различные подвиги: во время земной жизни Спасителя — вступление в число учеников, следовавших за Ним; далее — исповедание веры и мученичество; затем, от IV века и по ХХ-й — отшельничество и монашество. На самом деле эти разные виды подвига были лишь условиями одной идеи, одной цели — постепенного достижения на земле духовного совершенства, т.е., свободы от страстей, или бесстрастия, и обладания всеми добродетелями, как того просят себе все верующие в Ефремовой молитве, многократно повторяемой Великим постом в сопровождении многочисленных поклонов. "Сия есть воля Божия — святость ваша", говорит апостол, а достигнуть её можно — лишь сделав её главнейшей, единственной целью жизни, если Жить для того, чтобы достигать святости. В этом заключается истинное христианство; это — сущность православия в отличие от инославия западного. Восточные ереси в этом отношении, а следовательно по существу, гораздо ближе к православию, чем западные (разумеем наиболее сильную восточную ересь монофизитов, к которой близко примыкают армяне). Духовное совершенство личности остаётся и у них целью христианской жизни, а разность возникает только в учении об условиях к достижению этой цели.
Но разве западные христиане говорят, что стремиться к нравственному совершенству не нужно? Неужели они станут отрицать, что христианство заповедует нам совершенство?
Сказать они этого не скажут, но не в этом видят они сущность христианства, да и в понимании совершенства и в способах достижения его они разойдутся с нами на каждом слове; они даже не поймут нас ни в чём и не согласятся с тем, что именно нравственное совершенство личности есть цель христианской жизни, а не просто богопознание (как полагают протестанты) или благоустроение Церкви (паписты), за что, по их мнению, Сам Бог даёт человеку нравственное совершенство в качестве возмездия.
Нравственное совершенство достигается путём самодеятельной, сложной работы над собой, внутренней борьбой, лишениями, в особенности же самоуничижением. Православный христианин, искренно и усердно выполняющий духовную дисциплину, уже тем самым проходит значительную часть этого подвига, потому что наша дисциплина вся устроена именно так, чтобы служить постепенному умерщвлению страстей и приобретению благодатного совершенства. Этому способствует содержание наших богослужебных молитв, подвиги говения, постов и тот почти монашеский строй православной жизни, который указан нашим уставом и которого строго держались наши предки до Петра и держатся по ныне люди, живущие в Церкви.
Говоря короче, православная вера есть вера аскетическая; православное богословское мышление — то, которое не остаётся мёртвым достоянием школы, но влияет на жизнь и распространяется в народе, — оно есть исследование о путях духовного совершенствования. С этой именно точки зрения рассматриваются в наших стихирах и канонах как догматические определения, так и события священной истории, а равно и заповеди и ожидание Страшного суда.
Конечно, всё это не чуждо и западным исповеданиям, но там спасение понимается, как внешнее воздаяние за известное количество добрых дел (внешних же), или за несомненную веру в Божество Иисуса Христа (протестантизм). Там не рассуждают и не умеют рассуждать о том, как постепенно должна освобождаться душа от своего подчинения страстям, как мы восходим от силы в силу к бесстрастию и полноте добродетелей. Есть там и аскеты, но жизнь их проникнута мрачным, бессознательным выполнением давно установленных дисциплинарных требований, за что им обещано прощение грехов и будущая вечная жизнь. А то, что эта вечная жизнь уже явилась, как говорит св. апостол Иоанн, что это блаженное общение с Богом достигается неуклонным подвижничеством ещё здесь, как говорит преп. Макарий Великий, — всего этого Запад не понимает.
Непонимание становится всё грубее и безнадёжнее. И современные западные богословы потеряли мысль о том, что цель христианства, цель пришествия Христова на землю есть именно нравственное совершенство личности. Они все время утверждают, будто Христос Спаситель пришёл на землю для того, чтобы принести счастье какому-то человечеству каких-то будущих веков, тогда как Он со всею ясностью сказал о том, что Его последователи должны нести крест страданий, и что преследование их миром, их родными братьями, детьми и даже родителями будут постоянны, а к концу веков умножатся с особой силой. То благоустройство, которого ждут на земле поклонники "суеверия прогресса" (по удачному выражению С. А. Рачинского), обещано Спасителем в жизни будущей, но западные богословы не хотят с этим мириться по той простой причине (говоря откровенно), — что плохо верят в воскресение и сильно верят в благополучие настоящей жизни, которую, напротив, апостолы называют исчезающим паром (Иак 4.14). Вот почему цивилизованный Запад не хочет и не может понять отрицания этой жизни христианством, которое велит нам подвизаться: "совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его" (Кол 3.9-10).
"Христианство есть любовь к ближнему, а любовь — сострадание в скорбях", — заметят современные христиане и особенно христианки: "аскетизм же выдуман монахами".
Если бы была возможна любовь без духовного подвижничества, без борения внутреннего и без внешних подвигов, то и последние и первое были бы не нужны. Но любовь иссякла у людей. Исполнилось слово: "по причине умножения беззакония, во многих иссякнет любовь" (Мф 24.12). Где нет подвига, где нет борьбы, там воцаряются страсти и беззакония, а где царит грех, там иссякает любовь, и люди начинают ненавидеть друг друга (Мф 24.10). Обращаюсь ко второму положению. Правда, любовь выражается прежде всего в сострадании, но не столько внешним бедствиям ближних, сколько их греховности, а такое сострадание доступно только плачущему о собственных грехах, т.е., человеку подвизающемуся.
"Аскетизм выдуман монахами"... Но эта фраза показывает прежде всего, что современные люди не понимают слова аскетизм. Понятием этим вовсе не предрешается строй нашей жизни, и само по себе оно не включает в себя ни девства, ни постов, ни отшельничества. Аскетизмом, или духовным подвижничеством, называется жизнь, исполненная работы над собой, такая жизнь, целью которой является уничтожение своих страстей: блуда, самолюбия, злобы, зависти, объедения, лености и проч. и наполнение души духом целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви, которая никогда не бывает одинокой добродетелью, а лишь спутницей и совершительницей перечисленных свойств души.
Конечно, христианин, желающий идти таким путём, сам увидит, что придётся ему и от светской рассеянности удалиться, и плоть смирить, и помногу Богу молиться, но эти подвиги не имеют никакой конечной ценности в очах Божиих, а получают её только для нас самих как условие для стяжания даров духовных. Гораздо большую ценность имеют подвиги духовные, совершающиеся в сознании человека: самоукорение, самоуничижение, самопротивление, самопринуждение, внутрь пребывание, зрение загробного мира, стояние в чувствах, борение с помыслами, покаяние и исповедание, гнев на грех и на искушение и пр., упражнения — всё, что так мало знакомо современным образованным людям и столь понятно и известно всякому народному начётчику, прежнему и теперешнему. Вот тот алфавит духовный, о котором говорит святитель Тихон*), и в этом-то и состоит существеннейшее содержание истинного христианства, как подвига жизни, — содержание, забытое западными исповеданиями, но составляющее центр православной богословской литературы, которая истолковывает всё Откровение божественное, все события и изречения Библии прежде всего в применении к этим ступеням духовного совершенствования. Воплотившийся, смирившийся и восскорбевший о грехе нашем, Спаситель принёс нам в лице Своём и в общении с Собой возможность именно этого духовного делания, и в нём заключается наше спасение. Но одни совершают его (Флп 2.12) добровольно и сознательно, проходя духовную жизнь, а другие проходят последнюю почти помимо воли, исправляясь посылаемыми от Бога страданиями, и исполняя церковную дисциплину, третьи только перед смертью очищают раскаянием свою рассеянность и получают просвещение за гробом, сущность же христианского подвига заключается в аскетизме, в работе над своей душой; в этом же состоит и сущность христианского богословия.
Если проследить все заблуждения Запада, — как те, которые вошли в его вероучение, так и присущие его нравам, — передаваемые нам через "окно Европы", то увидим, что они все коренятся в непонимании христианства, как подвига постепенного самоусовершенствования человека.
Таково латино-протестантское учение об искуплении, как отмщении на Иисусе Христе оскорбленного Адамом божественного величия, — учение, выросшее из феодальных понятий о рыцарской чести, восстанавляемой пролитием крови оскорбителя, таково материальное учение о таинствах; таково их учение о новом органе божественного Откровения в виде римского папы, каков бы ни был он по своей жизни; учение о заслугах должных и сверхдолжных. Таково же, наконец, учение протестантов о спасающей вере, с отвержением всей церковной организации.
В этих заблуждениях ясен взгляд на христианство, как на нечто чуждое нашему сознанию и совести, нечто условное, как на конкордат с Божеством, неизвестно почему требующим от нас признания каких-то непонятных формул и воздающим за это вечным спасением. Чтобы оградить себя от естественно поднимающихся возражений, западные богословы усилили учение о полной, будто бы, непостижимости не только Существа Божия, но и божественного закона, и требовали в лице схоластиков, в лице Лютера и в лице даже современного Ричли, признать разум врагом веры и бороться с ним, в то время как Отцы Церкви, в лице Василия Великого и Исаака Сирина считают врагом веры не разум, а глупость человеческую, рассеянность, невнимание и упрямство. Если от ложных религиозных верований перейдём к нравственным убеждениям западников, то у некоторых из них найдём просто извращение христианских заповедей, и эти извращения так въелись в уклад западной жизни общественной и личной, что никакие культурные пертурбации, опрокинувшие христианские алтари, разрушившие королевские престолы, не могли опровергнуть, однако, этих диких и безнравственных предрассудков.
Так, Господь заповедует всепрощение, а западная мораль — месть и пролитие крови; Господь велит смиряться и считать себя греховнее всех, а Запад ставит выше всего "чувство собственного достоинства"; Господь велит радоваться и веселиться, когда нас поносят и изгоняют, а Запад требует "восстановления чести"; Господь и апостолы называют гордость "бесовской", а западники — благородством. Последний русский нищий, иногда даже полуверующий инородец, тайно поклоняющийся керемети, лучше различает добро и зло, чем подобные моралисты тысячелетней западной культуры, так печально смешавшей обрывки христианства с ложью классицизма.
И в основании всех заблуждений лежит неразумение простой истины, что христианство есть религия аскетическая, что христианство — учение о постепенном исторжении страстей, о средствах и условиях постепенного усвоения добродетелей; условия эти — внутренние, заключающиеся в подвигах, и — извне подаваемые, заключающиеся в наших догматических верованиях и благодатных священнодействиях, у которых едино назначение: врачевать человеческую греховность и возводить нас к совершенству.
+ Митрополит Антоний
_____________________
*) "Два рода учёных и мудрых людей: одни учатся в школах от книг, и множество из них есть безумцы, более простых и безграмотных, которые и алфавита христианского не знают; ум заостряют, слова исправляют и украшают, но сердца своего исправить не хотят. Другие учатся в молитве со смирением и усердием, и просвещаются от Духа Святого, и есть мудрее философов века сего; суть благочестивые и святые, а Богу любезные; они, хоть алфавита не знают, но добро все понимают; просто, грубо говорят, но красиво и благоприятно живут. Сим, христианине, подражай" (III,193).
Православная Русь №17,18 1942г.
Метки: рпцз, митрополит антоний